Для души 3

Страхом оброс коридор, будто призрачным мхом.
Надо смириться с неведеньем, словно с увечьем.
Там, за стеною – важнейшая жизнь человечья,
Доктор над болью её, как святой над грехом.

Я карабкался к тебе, наверх.
День за днем, неделю за неделей
Выползал из сумрака на свет,
И казалось, я забыл про время.

Я боялся посмотреть назад.
Щурил я глаза при встречном ветре.
Но я оглянулся, до конца
Не дойдя всего лишь пару метров.

Оглянулся… И скатился вниз.
И о камни бившись, рвал одежду.
Снова смысл утратила вся жизнь –
Не найдя, вновь потерял надежду.

А потом, в сознание придя,
Я, кусая локти, ждал рассвета,
И однажды, в темноту глядя,
Снова я увидел лучик света!

Зашевелилось что-то под ребром,
Покоя не даёт ни днем, ни ночью.
И стать не та, и грудь не колесом,
А под ребром щекочет и щекочет...

И хочется идти, бежать, лететь
Под парусом несбыточной надежды,
Найти её, а после умереть
В объятьях страстных, скинувши одежды.

А старая бубнит себе, бубнит:
- " Одень носки, кальсоны потеплее..."
Но тот, что под ребром давно сидит,
Ехидно ухмыляется над нею,

Жаль, не проститься ей с темницей
И, изнутри смотря глазами,
Кляня грехи пред образами,
Трепещет, словно в клетке птица.

Что ж манит так тебя ко мне,
Моё потерянное солнце?
Дай мне напиться из колодца
Воды прозрачной в сентябре.

Тощ, полосат, не слишком симпатичен,
Он с детства был к бездомности привычен,
Но и ему однажды повезло,
Судьбой к хозяйской печке занесло:

Купец, заметив лысый хвост у булки,
Поймал его в пустынном переулке.
Чесал за ушком, говорил: "Кис-кис!"
И гладил с уваженьем сверху вниз,

Принес домой, на кухне сделал главным
И молоко давал ему исправно,
Но только тот повывел всех мышей,
Хозяин раз! – и вытолкал взашей.

На пустобрюшье, в сырость, спозаранку,
Влача обиду, как пустую банку,
Поплелся кот неведомо куда
Авось, устанет вслед идти беда.

Шел до полудня по верхам заборов,
Глядь, во дворе котяра, точно боров,
Толстенный рыжий с мордой, что ушат,
Лежит, а рядом мыши мельтешат

Натужась скопом волокут из миски
Кусок им недоеденой сосиски,
А рыжий даже ухом не ведет.
"Лови! Лови скорей! Еда уйдет!

Кричит ему бездомный кот с забора,
Не предавай кошачий род позору!
Дурак, лови! Не можешь? Так я сам!"
И прыг во двор, аж искры по усам.

Хватает, ловит, без пощады душит,
А рыжий мышек заслоняет тушей,
Шипит: "Уймись, безмозглый идиот!
Те на отлов, а эти на развод!

Да успокойся ты, проклятый леший!"
Незваный гость от этих слов опешил:
"Развод мышей? Зачем?" А тот ему:
"Кот нужен, если мыши есть в дому!"

В маленькой спальне – белёные свежие стены,
Деревом пахнет недавно настеленный пол.
Лён разукрашен наивным стежком гобеленным.
Мраморный плющ в керамической чашке кашпо.

Здесь говорится немного и сладко молчится:
Кто-то медовую речь подмешал в молоко.
Днём, равнодушный к мышам, златоглазкам и птицам,
Спит на коленях, свернувшись калачиком, кот.

Всё как обычно: сверчок заведёт модерато,
Яблочным соком нальётся на ветке луна –
День, запечатанный тающим воском заката,
Падает в прорезь почтового ящика сна…

Воздух прозрачен настолько, что можно услышать:
Прялки небесной, вращаясь, жужжит колесо.
Падает пряжа, скользит и танцует по крыше
Дома с мансардой, где нет и не будет часов.

Я тебя полюбил неожиданно, сразу, нечаянно,
Я тебя увидал - как слепой вдруг расширит глаза
И, прозрев, поразится, что в мире изваянность спаяна,
Что избыточно вниз, в изумруд, излилась бирюза.

И танец этот грусти мне кажется знаком,
он схватит и отпустит, и в горле вязкий ком
рябиновые гроздья, их горько сладкий вкус.
Сказала ты:
"Мой милый, я больше не вернусь..."

Ушла ты, не простившись, по сброшеной листве
и след твой затерялся в холодном ноябре.
Мои воспоминанья останутся со мной,
а осень к ним добавит рябиновый настой.

Напиток этот грусти мне кажется знаком,
он схватит и отпустит, и в горле вязкий ком.
Рябиновые гроздья, их горько-сладкий вкус.
Слова твои последние я повторить боюсь.

Весною в старом доме, в забытом погребке
вино нашла ты красное. Стояло много лет
"Какой настой красивый, закатное вино!
Попробуем, мой милый. Попробуем его".